Плацкартный вагон пассажирского поезда "Москва - Анапа" кричит, ругается, верещит: группа школьников едет на соревнования, челночники распихивают по углам сумки-коконы, мамы отправляют детишек к морю. Жарко. Июньская ночь заглядывает в плотно забитые гвоздями-десятками окна, растворяет перрон, и от темноты кажется еще душнее. "Мам, ну когда поедем?" - теребит рыжая девочка, вертлявая и капризная неподвижную белую кофту за рукав. Мама молчит и не слышит - глаза ее смотрят страшно, внутренним отстраненным раздумьем.

Двух погодков в одинаковых клетчатых рубашках и дешевых шароварчиках провожают родители. Их мать, высокая, кажущаяся долговязой от скученности вагонного пространства женщина, ищет мальчикам шорты, перекладывая детские вещи, сложенные в нарядный ящик из-под бананов. Отец, смущаясь, вполголоса наставляет сыновей:

- Слушайтесь бабушку Тоню. Такие толстые приехали прошлым летом - кушайте поменьше. Чтоб мужики были, а не рохли. Если делать по сто отжиманий в день, знаете, какими сильными будете? - мальчик постарше, лет восьми, с кудрявыми, как у новорожденного теленка, завитками на лбу, слушает внимательно; большие, волоокие глаза его блестят. Младший, сероглазый, смотрит взрослее и печальней. В конце вагона громко скандалят челночники с двойными билетами. Сероглазый мальчик осуждающе ежится, поводит плечами.

...Поезд исправно перебирает полотно, постукивает, пробираясь в ночи. В плацкартном вагоне режет глаза электричество, проводница путано собирает деньги за постель, проверяет билеты. Вся она - мятая-перемятая, словно подержанная, непригодившаяся в пору солома. Осветленные, стриженные под каре волосы поблекли, спутались, поросли естественной, каштаново-седой порослью. Густо накрашенные ресницы не скрывают пустоты и выпитости глаз; сивый, кажется, что имеющий цвет запах, плывет за ней по проходу; на стройных, но уже потрепанных и поношенных икрах оплывают багряные кровоподтеки. Проводница неприязненно косится на бабушку Тоню - та деловито вынимает из драной, бывшей когда-то кожаной, сумки простыни и ловко застилает боковые полки: "Садитесь, ребятки!" Бледная женщина у окна силится читать позапрошлогодний, сильно засаленный номер "Науки и жизни". "Два рубля есть?" - вдруг грубо спрашивает у нее проводница. "Нет", - твердо, как на суде, отвечает пассажирка. "Ну ладно", - угрожающе рассуждает проводница. - Мне ведь чай надо продать, а уголь купить. Понятно?" Она бодро, почти не шатаясь, уходит, привычно виляя мятой форменной юбкой. Школьники, набившиеся в одно купе, шумно пытаются открыть окно - жарко. Поезд свистящим, пылающим электричеством ножом, пластает ночь.

Утро начинается поздно и вяло - пассажиры, в халатах и спортивных костюмах, по-домашнему, в шлепанцах на босу ногу, шатаясь мимо колесного такта, тянутся с полотенцами к туалету, переминаются в очереди. При дневном, трезвом свете, виднее стертые, в неприличных пятнах матрасы, изрезанные печатными буквами столы, подтеки жирной, застоявшейся грязи на оконных рамах. Поезд пробирается через зеленый шум придорожных кленов и тополей, выходит на простор - в окнах не вмещаются бескрайние шелковые выгона, далеко, у горизонта, скупыми горстями рассыпаны деревушки. "Козочки, козочки!" - ахают школьницы. "Мама, корова!" - бросается к окну рыжая девочка. Она хорошо выспалась, и умытое, курносое личико празднично светит веснушками.

Вчерашние братья-погодки смирно лежат на полках, провожают глазами телеграфные столбы, пыльные кусты, невольно вжимаются в постели, когда мимо окна долго громыхает длинный встречный поезд. Старший, Ярослав, устроился на верхней полке, младший, Сережа, - внизу. Бабушка Тоня встала давно, прибрала свою постель, умылась и теперь сноровисто раскладывает на столике дорожную снедь: хлеб, вареную в кожуре картошку, неровно нарезанное, завернувшееся в спираль, сало, бурые, конопатые яйца, зеленый лук, начавшие уже желтеть огурцы. Руки у бабушки Тони покрыты пыльным огородным загаром, широкая спина будто специально устроена, чтобы носить тяжелую кладь, большие груди под старым байковым халатом слились в одну спокойную, застывшую гору. Она еще нестарая, сильная женщина, но морщины на лице уже забронзовели, стали нерушимо. "Садитесь, внучата", - приглашает она мальчиков. Ярослава уговаривать не надо: он резво макает зеленые перья в соль, вкусно жует, так что русые завитки на лбу шевелятся; в глазах его оживает и стихает озорство. Задумчивый Сережа ест медленно, внутренне вздыхая. Он смотрит в окно, где теряется в дымке серая река и стерегут берега свежие камыши.

Ехать еще долго. После завтрака сама собой завязывается беседа.

-...Все поразорили, - сокрушается бабушка Тоня, - колхозы, фермы. Трактора, комбайны растянули по железочке. А что фермеры? Разве они прокормят страну? Раньше, бывало, едешь, на огородах, полях каждый клочок обглаженный. А сейчас - все! Скот перебили, сеять нечего. Господи, да что ж это?

- Коммунисты одно плохо делали - храмы порушили и церкви закрыли, - глухо вступает подсевшая к разговору из соседнего купе богомольная старушка в белом платочке с крестиком по черному платью. - Ну зачем?! Ведь так бы подумали - люди строили, средства вкладывали, красота какая! Хочь бы имущество пожалели, ведь труд какой! Не веришь, - у старушки от чувства слезятся глаза и она вытирает их кончиком повязанного платочка, - не ходи. Но зачем рушить-то было?!

- А щас, мам, правители по церквам стоят, -грубо говорит ей дочь, простоволосая старуха помоложе, усаживаясь на свободное местечко, - стоят и одной рукой свечку держат, а другой на смерть посылают.

- Спаси Господь, - мелко крестится старушка-мать.         

- А сколько перемерло, - авторитетно продолжает бабушка Тоня, - у нас вот взять на станице, писали в газетке районной, родилось прошлый год сто, а умерло двести. От хорошей жизни что ли люди дохнут? Настроения нету, жрать малоимущим нечего. А они нам объясняют, - баба Тоня саркастически машет против хода поезда, в сторону Москвы, - реформы! В штаны бы себе, вместо натурального богатства, такие реформы поставили.

- Это геноцид, - тихо и буднично разъясняет женщина с засаленной "Наукой и жизнью", отрываясь от журнала, - спланированная акция.

Поезд резко затормозил, вагон дернуло, пассажиры судорожно уцепились за полки. Состав задрожал и стал.

- Совсем подурели, - ворчливо сказала бабушка Тоня, тревожно поглядывая на внуков, - машинист, небось, пьяный, глаза зальет и рулит.

Все помолчали, соглашаясь.

- Не, ну хоть бы совесть поимели, - горько возвратилась к прежнему разговору дочь богомольной старушки, - наши отцы-деды воевали, голову сложили за Родину.

- Упокой Господи, - тихо молится мать на плавно тронувшийся пейзаж в окне.

- А сколько их, родненьких, перебили, - подхватывает бабушка Тоня. - Мы школьниками ходили на поле, а там - черепушка на черепушке, косточка на косточке! Нагружали на тачки и тянули в яму, в центр станицы, там теперь памятник. Два лета черепушки возили, так все и не собрали, яма кончилась. Мамочка моя, ей 26 лет было в войну, отца забрали, так она нагоревалась - нагоревалася... Мне - два годика, сестренке - двадцать дней, братику три с половиной. Хату разбомбили, корову немцы зарезали. Куда идти? Мама рассказывала: ляжу в поле, прикрою вас собою, чтобы уж вместе перебили. Горе-горюшко...

К женщинам подходит проводница, еще более помятая, чем вчера. Лицо ее отекло и полиняло, крупинки опавшей туши легли под глаза. За руку проводница ведет высокого, лет сорока, мужчину. Он покачивается, бессмысленно крутит коротко стриженной головой, из кармана новой голубой сорочки опасно торчат мелкие деньги. "Садись тут, - командует проводница, - вещи потом найдем". Она быстро уходит, и пассажир болезненно роняет голову на столик.

- Что же вы, разве так можно? - ровным голосом, аккуратно, после недолгого общего молчания осуждает мужчину бабушка Тоня. - Тут люди едут, дети. Такая духота, а нам перегаром дыши. Нехорошо это, - пассажир мычит, силится что-то сказать. - Ты же мокрый весь, - сразу замечает бабушка Тоня, кивая на влажный след, что тянется от паха до конца брючины, - не маши, не маши, а погляди - обмочился. Не дай, Господь, - обращается она к женщинам, - вот счастье кому-то привалило!

Некоторое время все едут в тишине. За окнами мелькают березы, и отблески белокожих стволов скользят по сероглазому Сереже, спящему Ярославу, по убогому, все еще неметеному вагону.

- Несчастная Россия, - вдруг говорит бабушка Тоня. - Несчастные мы люди...

Другие рассказы, эссе, публицистику читайте здесь

Книги здесь или здесь