Рассказ

Вот что было осенью - на Университетском проспекте два крепких мужика кидали деревянными лопатами листья в тракторную тележку. Еще было небо голубее Индийского океана, еще мог бы Пушкин написать "в багрец и золото одетые леса", еще в полдень можно было ходить в распахнутой куртке не опасаясь за здоровье; а два дюжих мужика, беззлобно чертыхаясь, гонялись за легкими листьями по новому черному тротуару. Трактор не зло урчал и фыркал вкусным синим дымом, солнце высушивало остатки случайных дождевых капель, и пестрым потоком двигались люди по дальним бульварам. Я пожалела: что не стала художником и некому оставить картин; что забросила науки и не совершила открытий; что с прилежанием прочитала много скучных книг, а не было и нет никакого намека на философию... Но пожалела так, без горечи. Мне надо было спешить, а я радостно наблюдала за погрузкой листьев. Счастье мое росло и накапливалось где-то рядом, пока без меня, знать я этого не могла (все же не философ я и не ученый), но... Почему же таким отзывчивым и обнаженным стало сердце? Эолова арфа. Оно пело и звучало от ветра и цвета, человека и слова, синего тракторного дыма и облетевших осиновых крон на Университетском проспекте. Право, если бы я была поэтом, стихи бы у меня рождались каждый день. Стихи были необходимы, как эти непослушные листья, как мужики-рабочие, кормильцы своих горластых семей, как я, наконец, пусть на меня никто и не обращал внимания и, может быть, не очень-то ждали там, куда я иду. Но почему я угадала совершенно точно - центр мира сейчас не там, где включены микрофоны и мигают вспышки дорогих фотоаппаратов; и не там, где колыхается и вздрагивает от взрывов земля; и даже не там, где на высоких хирургических столах в крови и крике рождаются дети, а здесь, на Университетском проспекте, где я удивленными глазами смотрю на жизнь. Так точно и сразу я угадывала редко...

В октябре я познакомилась с Андреем Дубининым. Андрей - музыкант. Андрей высокий, стройный, у него густые, аккуратно подстриженные волосы, изрядно украшенные сединой. Костюм по фигуре, сорочка свежая, галстук завязан привычно (я-то до сих пор не научилась это делать!). Руки ухоженные, как и полагается музыкантам, есть обручальное кольцо - светится как новенькое. Последнее время у Андрея много работы, суеты, лицом даже потемнел, и, если присмотреться, видно, что щека порезана - спешил, брился. Андрей доверчивый, ну совершенно как ребенок! Может, потому, что сейчас так много работы? Смотрит рассеянно. "Как дела, Андрей?" - весело спрашиваю я. "Ничего, хорошо", - а сам думает про свое, спешит. Я порадовалась за Андрея и за его счастье.

Вот в чем было дело - старая моя жизнь облетала и осыпалась как листья на московских бульварах. Наверно, это было красиво со стороны, да я и сама вечерами теперь просиживала по несколько часов у зеркала, удивляясь себе и недоумевая. Ощущения были новые - кем я была все эти годы? Вечнозеленой елкой, фальшиво радовавшейся Новому году? Или мертвым цветком, памятником японскому "искусству составления букетов"? Листья осыпались, и я смотрела на себя немного со стороны и недоверчиво - неужели смогу жить по-другому? С беззащитными ветвями в месяцы мороза и холода, чтобы потом ожить, удивить и порадовать других?! А впрочем, не очень-то я и боялась!

Промаявшись ночь беспокойным сном, я просыпалась рано и тихо вспоминала прошедшее лето. Утро - ясное, чистое, с еще не набравшей силу голубизной неба, с солнцем, обещающим полуденный зной, но пока лишь щедро просеявшим сквозь решето дрожащего воздуха острые яркие лучи. Или вечер - белый, светлый, молочный; туман мягко разливается в яблоневом саду, а в небе слабо мерцают три звезды и цикады слаженно стрекочут бесконечную симфонию лета. Где-то Волга, и уже почти не видно другого берега...

"Волга-Волга, речка, ноченьки без сна,
Как тебя увижу, на душе весна", -

это я мурлыкаю, кажется, не совсем точно и готовлю простой салат - основное блюдо ужина - в большой миске с дымчато-голубыми краями. Еще можно рассмотреть в густоте вечера ярко-красные дольки спелых, тугих помидоров, нежные ломтики огурцов, сочные, напитанные солнцем, полоски болгарского перца, сиреневые кольца репчатого лука. Художник-неудачник чах в творческих муках в отсутствии достойной натуры, а я щедро лила прозрачное и пахучее подсолнечное масло; и так, слегка, разбрасывала крупную соль - необлагороженные алмазы. Я наконец-то твердо решила жить, не признавая чудес. А чудо было в том, что сегодня еще ничего не произошло, а завтра все может измениться, что из одного ствола вырастает много веток и все важные; что слово может перевернуть жизнь; и что мир можно украсить и даже, наверное, нужно.

Ну вот... Вдруг мне стукнуло - то, что я делаю молочными вечерами недалеко от Волги, и что помогает накормить, умиротворить и порадовать мою семью - нужно всем.

И был сентябрь. Первые листья полетели. "Все салаты придуманы до вас", - твердили мне на работе. Ладно. Я доверчиво пробовала готовить бычьи хвосты по-аргентински, тортильяс из лапши, радшничи, пирожное тюнь, кислый каббес, васершпатцен и гамбургский суп из угря. Меня мутило: от кухонного чада, угарного бронзового шеф-повара и потери вкуса. Я перестала есть совсем, и вот тогда зазвучала эолова арфа, откликаясь на ветер, на слово и никому незаметные колебания воздуха от потери разноцветных листьев, потрясенных ночными холодами.

Я возвращалась домой с работы, как обычно, на метро. И арфа, удивленная моим страданием, кричала и пела в вагоне; все цепенели. Москва даже наверху хотела меня выслушать. Вагон ехал, качался. Внешне я была как всегда.

"Послушай, чтобы ни случилось, надо жить", - я шла по кафельно-мраморному выходу из метро, и чуть подвыпивший мужичок из вагона решительно взял меня за локоть. Он был совсем не похож на Андрея Дубинина, которого я повстречала позже - костюм на мужичке был примят, галстук отсутствовал и слегка поредевшие волосы подстрижены кое-как. Но мне все равно было стыдно перед мужичком за свой горестный вид. Нет у меня никакой беды, кроме бессилия. Надо ли из-за этого мучиться?

На улице было светло, хотя по часам поздно, я торопилась в магазин - мужу было наплевать на мои гастрономические мучения, и он законно хотел мяса. "Постой еще, - уговаривал меня мужичок по имени Илья, - хочешь, я поделюсь с тобой морским окунем? Только головы не выбрасывай, слышишь? Свари уху." Я бессовестно взяла у него три большие рыбины в его же, кстати, пакет, и оправдаться сейчас могу тем, что да, действительно, ничего не выбросила...

И зарядили дожди! Черт возьми, я ведь не умею писать стихов, я всего лишь скромная кухарка с огромной фабрики-кухни, и кто мне подскажет, можно ли рифмовать "меня" с "Австралия"?

Летят с осины листья - быстро, грустно,
Прохожим не до них, не до меня,
И дождь косой и серый в это утро,
А где-то далеко - Австралия...

Все теплые острова были уже так далеко от меня, но честно говоря, теперь я в них и не нуждалась. Это очень старые строчки и, если откровенно, не мои. Жизнь на острове стала невозможной - мне нужен был целый мир. И еще - зонт. Я уже два дня ходила с целлофановым пакетом на голове, шокируя прохожих.

Любовь, конечно, не уничтожает всякие неприятности, например, дождь, но под нее всегда можно спрятаться. Я полюбила продавца зонтов с первого взгляда.
Продавец зонтов сидел в своей лавке скучный-скучный. Он посмотрел на меня, отвел глаза в сторону, и, сдерживая вздох, вежливо спросил:
- Как дела?
И тут со мной случился листопад. Такое красивое происшествие, когда в абсолютной тишине и безветрии падают листья массово и торжественно. Без внешних видимых причин, по внутреннему неоткрытому закону. Я бухнула мимо приличий и своих первоначальных намерений:
- Да бог с ними, с делами. Я так по тебе соскучилась! - начинала я как-то скучно, а закончила честно, даже весело.
Продавец посмотрел чумно и, как мне показалось, затравленно.
- Послушай, - мучительно начал он, - а ты чувствовала, как я по тебе скучал?!
Я чувствовала другое - мягкий-мягкий ковер из опавших листьев, и по ним можно бегать, прыгать, футболить ногой, собирать и разбрасывать букеты, сгребать, жечь, сбрасывать в компостные ямы! Что моя жизнь? Крутой горячий бульон, спасение больным и тяжелораненым. А если вы слишком здоровы - я счастлива за вас! Кушайте пиццу или харчо.
- Да! - храбро сказала я.
И мы закрыли лавку на замок.

1997

Другие рассказы, эссе, публицистику читайте здесь

Книги здесь