Лидия Сычева: проза

Шиповник

Лёгкий рюкзак за плечами, льняные шорты, любимая футболка в мелкую серую полоску, греческие сандалии, в которых так удобно изгибам стопы. Женя шагала по краю небольшого, вытоптанного мальчишками лужка – вечерами они гоняли здесь в футбол. Наслаждалась нежданной свободой – сегодня ей не надо спешить, хотя понедельник, рабочий день – Женя даже плечами повела, представив пленников московских офисов, уткнувшихся сейчас в компьютеры. А как тонко и волнующе пахнут подсушенным жарким солнцем травы, как призывно манит тёмная даль елового леса, как безнадёжно и высоко наивно-голубое небо – здесь, за городом! Лето входит в каждую клеточку тела, и кажется, что лёгким Жениным ногам не будет сноса – они пройдут весь мир, да что там – всю вселенную прошагают, если, конечно, её позовёт дорога и отпустит дом. В эту секунду ей кажется, что впереди ещё много жизни, много путешествий и впечатлений, усталых возвращений, встреч, а нынешний день будет огромным-огромным, бесконечным, почти вечным… И от этого ощущения беспредельного пространства она чуть не подпрыгнула, переполненная нахлынувшим беспричинным счастьем.

Она вышла к крошечному прудику, который этим летом глобально облагородили – заасфальтировали дорожку вдоль «набережной», поставили скамейки и урны. Летний день – в разгаре, ребятишки, визжа и брызгаясь, плещутся на мелководье, несмотря на грозный плакат: «Купаться строго запрещено». Рядом кричит знак «Стоп» – в красном кружке перечеркнута синяя фигурка пловца в волнах. Женя любит плавать, любит воду, любит ласку волны, но в прудик, нет, она не полезет – слишком он мал, а в камышах скопился мусор – бумажки, пластиковые бутылки, хотя совсем недавно берег убирали рабочие-таджики. Сейчас восточная семья – три бабы в халатах и выводок чернявых детишек сидели в тени склонившейся ивы. «Земляки мы теперь», – грустно хмыкнула Женя.

Рядом с прудом, в каких-то пятидесяти метрах, красовался новенький храм – розовый, с чудесными золочёными луковицами, с устремлённой колоколенкой. Женя всегда останавливалась тут – так ей нравился храмик. Однажды она зашла внутрь, и от деревянных стен и полов, пахнущих свежестью, от наивных и ярких икон-картинок вдруг повеяло таким великим прощением, что она не смогла сдержать слёз. Жене было стыдно своей чувствительности, и радостно – она знала, что этот внезапный оклик души – величайший дар. После она долго сидела во дворе, и уже спокойно смотрела на сияющий в небе крест, на благостных старушек в платочках, на белоголовых деток, играющих у высоких ступеней.

По новенькой дорожке молодая мамочка в джинсах и маечке важно катила коляску. Женя уступила ей путь, да и вообще здесь можно «срезать», перейдя через лужайку. Справа бросился в глаза пышный, богатый куст с ярко-оранжевыми плодами, рясными, частыми. В тёмной листве прятались розовые цветы, источающие полузабытый аромат – чуть-чуть «одеколонный», торжественный. Женя искоса взглянула на куст и узнала, удивляясь его пышности: «Шиповник».

И вдруг – словно её пронзило – она замерла, остановилась, и память, всё накручивая и накручивая детали и подробности, унесла в прошлое, заставляя сердце сжиматься и плакать.

*

Он звонил ей утром, в шесть или даже раньше, и эта резкая телефонная трель каждый раз пугала её несчастьем («с мамой плохо?» «с отцом?»), она обреченно хватала трубку, говорила «слушаю» с нажимом, волевым и бодрым голосом, будто встала давным-давно и готова встретить несчастье во всеоружии.

– Женя, здравствуй, – слышала она бегущий по проводам сквозь шумы и трески, озабоченный голос брата. Камень с души падал – в хранилище замурованных страхов, она отвечала автоматически, вежливыми затверженными фразами, и всё никак не могла отойти от пережитой внутренней мобилизации – подготовки к несчастью. Слушала невнимательно, да, впрочем, брат всегда спрашивал одно и то же: будет ли она сегодня на работе, а то он хочет зайти, повидаться.

– Да, да, конечно, буду счастлива видеть вас, – певуче и приветливо отвечала она, и, действительно, в эту минуту была счастлива несостоявшимся ужасом жизни.

Потом Женя в изнеможении падала на постель, иногда тотчас блаженно засыпая до будильника (ещё целый час!), или лежала, затуманенная разбитым сном, собираясь с силами для московского суетливого дня.

Ранние звонки объяснялись так: брат приезжал на поезде из Белгорода, ему надо распланировать день. Он звонил с вокзала, из телефона-автомата (мобильной связи ещё не было).

Теперь она вдруг остро почувствовала, как ей не хватает звука резких, пронзительных трелей в серых московских рассветах.

…Он появился в её жизни внезапно – двоюродный брат по отцу, о котором она слышала лишь семейные байки и предания в исполнении матери: «Петя самый башковитый у Панкрата», «Как ушел из дома в армию в 18 лет, так в деревню и не вернулся», «Петя разведённый, познакомить его с Таней – чем не невеста? Работящая, славная…» Приезжая домой, Женя слушала эти (и другие) житейские расклады вполуха – ни разу не виданный ею Петя был фигурой мифической, вроде Геракла из древнегреческих сказаний.

В рамке, под стеклом, в сонме другой родни был «заведён» его портрет времен армейской службы – волевой мужчина в гимнастёрке со значками на крутой груди – гвардейским, «Воин-спортсмен», «Отличник боевой и политической подготовки». Лицо у Пети – серьезное, сосредоточенное, взгляд – в сторону, с холодным прицелом, как у альпиниста, который понимает, что эту вершину он обязательно возьмёт. Женя робела таких людей: чувствовалось – они с рождения знают, для чего живут. Нет, она другая – у неё полный хаос и неразбериха по всем направлениям, и она стыдилась своей душевной разбросанности.

Петю знали Женины сёстры – он ближе к ним по возрасту, их связывали общие воспоминания юности, посиделки, знакомые, интересы, да что там, связывало само время, умчавшееся безвозвратно! Размокшие проселочные дороги, по которым осенью и весной невозможно пробиться в родную деревню, тяжкий труд на колхозных полях, прикованность к огороду и хозяйству, мечты о иной жизни – безбедной и чистой, в городе, «на всём готовом». Петя и стал «локомотивом прогресса» – старший, он выбился в люди, вывез из деревни братьев и сестёр, и редко, раз в год перед Пасхой, бывал на родине – оправить могилки родителей. Останавливался у дяди, начинался «вечер воспоминаний» – за бутылкой «белой», жаренной картошкой, солёными огурцами из кадушки; а ещё – крупно нарезанное розовое сало (оно же шло на гостинец племяннику), чёрный хлеб… Однажды Женя выслушивала новости от матери по телефону – был Петя, и мать ему сказала: «Женись, Таня – добрая женщина, тоже разведёная, соседка наша бывшая, уважительная и на вид хорошая». И что отец повёл Петю знакомиться, но не судьба – Тани не оказалось дома.

Женя, вспоминая волевое лицо брата на армейской фотографии, сразу усомнилась в успехе затеи – нет, не для Тани он рождён. И всё же что-то новое, авантюрное, открывалось в Пете – надо же, пошел знакомиться! Или подвыпил сильно?!

Женя верила в большую любовь: ей казалось невозможным, что люди могут соединиться всего лишь по симпатии или расчёту. Жизнь сплошь и рядом опровергала её: знакомились и женились по переписке, по сводничеству, по раскладам родственников, по взаимным выгодам. А она… Она всё, кроме любви, считала «ненастоящим». Разве брат мог жениться на Тане после случайного знакомства?!.. Хотя…

Мама писала: «Приезжал Петя, ночевал у нас. Сережка, брат его, в Челябинске, на металлургическом комбинате, Павлик – работает в Кургане шофером, а Веру он устроил в Белгороде в бухгалтерию. А сам живёт один, завод ему дал квартиру однокомнатную. «Ходит в гости» к Гале (жена бывшая) и к Семёну. Я ему кажу: «Петь, ну зачем ты сына так назвал?» А он: «А вам не нравится?» «Ну ты б хотел, чтобы тебя Сёмкой дразнили?» Он подумал-подумал и говорит: «Нет, не хотел бы». «Ну вот! А вы над дитём издеваетесь! Что это за имя – Семён! А берёшься других учить…» «Тётя Шура, теперь поздно переименовывать, я уже привык». Я его угощала, он у меня спрашивает: «Тётя Шура, расскажите, как это выглядит – картошка соломкой?» «Утром, говорю, пожарю тебе». Сделала ему на завтрак, порезала картохи брусочками, как ты делала, когда приезжала. Петя прямо расстроился: «Вот это и есть соломка?» «Ну да». «А мне Галя, бывало, выказывала, что я ей некультурно картошку жарю – пластинками. Мол, соломкой хочу. Если б я раньше знал!» Видишь, как переживает он по Гале! Расспросил про наших девчат, кто где. Там же, кажу. Одна на Украине, одна в Казахстане, а Женя у нас в Москве теперь работает, в газете. И дала ему твой телефон, он попросил. Ты уж его приветь, познакомь с хорошей женщиной его лет. Чё ж такой мужичага один! Нудно ему».

Женя читала письмо в автобусе, пока ехала к метро. Место удалось захватить сидячее, одинарное, у слезливого окна: кропил дождь, машины медленно двигались в унылой пробке, нервно мигая красными фонарями стоп-сигналов. Как, интересно, мама себе это представляет: Женя должна устроить личную жизнь чужого, в сущности, человека! Взрослого мужика, который старше её на пятнадцать (или даже больше) лет. Или это шутка такая?!.. Она тяжко вздохнула и отодвинула семейную думу в сторону – может, Петя ещё и не объявится? Они абсолютно чужие люди.

*

– Женя, к тебе брат пришёл, – говорили ей встречные, когда она рысью неслась по коридору (вечно ей было некогда!).

– Ага, спасибо!

После двух или трёх заходов в редакцию Петю знали все – от вахтёров до фотографов и журналистов. В режимное здание он проходил свободно – охрана к нему привыкла.

То и дело у Жени возникали диалоги с коллегами:

– Почему ты с братом так официально общаешься?

– Он старше меня намного. Не могу же я солидному мужчине «тыкать»!

– А почему у тебя с ним разные отчества?

– Так это ж мой двоюродный брат!

– А, точно!..

Женя звала его на «вы» и по имени-отчеству, а он её по имени и на «ты».

Брат приезжал по делам в Москву, как правило, раза два в месяц, всегда это было неожиданно, нежданно (резкие телефонные побудки по утрам), всегда он приходил после обеда, иногда ближе к вечеру, никогда – с пустыми руками, так что Женя даже начала сердиться: «Зачем вы тратите деньги? Не приносите ничего, не надо!»

Но из объемного кожаного портфеля неизменно извлекались гостинцы – дорогая коробка конфет (обязательно!), хорошее вино или коньяк. Женя не пила вообще, Петя, как она заметила, тоже избегал спиртного, особенно в дорогу – вечером его ждал поезд. Зато он с удовольствием наблюдал творческих людей «под градусом», да и у наиболее охочих до выпивки персонажей (например, репортёра Михалыча), уже выработался рефлекс на явление Пети – народ начинал отираться вблизи кабинета, ожидая, когда наступит «время чая».

Посиделки носили спонтанный, стихийный характер, и шли под лозунгом «встречи с братом». Женя хлопотала с чаем, её коллега из отдела писем, хитромудрая Варвара Грумова, неспешно потягивала кофе из крошечной чашечки, подходили пропустить по рюмочке журналисты, что были на тот момент посвободнее. Время, которого в Москве всегда не хватает, как-то «растягивалось», удлинялось, разговор прыгал с пятое на десятое, то и дело звонил телефон, ответсек приносил Жене сокращать и вычитывать готовые полосы и тоже цеплялся за тёплую компанию – послушать, что вещает свежий человек из глубинки.

Петя утопал в кресле (на почётном месте) у журнального столика, и разглагольствовал:

– А вот вы, пресса, согласны с тем, во главе страны должны стоять философы? Возьмём «Государство» Платона…

Женя, по смешкам и переглядкам коллег, догадывалась, что Платона (как, впрочем, и Аристотеля) никто не читал. Петя входил в раж, увлекался, цитировал античных философов, тут же давая мудрым мыслям свой комментарий.

Своей горячностью брат вызывал прилив неприкрытой нежности в глазах у Варвары Грумовой. Высокая, статная разведёнка с причёской а-ля Мирей Матье, она в одиночку воспитывала двоих сыновей.

Как-то на исходе чаепития Грумова пошла в наступление:

– Петр Панкратович, а давайте мы с вами перейдём на «ты»? Вы будете называть меня Варя, а я вас – Петя…

Брат и бровью не повёл:

– Видите ли, Варвара Захаровна, меня по имени-отчеству кличут с пятого класса, когда у нас отец помер от фронтовых ран и вся семья на мне осталась. Смысла менять традицию я не вижу…

Варвара хихикнула, искусно перевела разговор на шутку, и вообще этот прямолинейный «отлуп» перенесла с достоинством. Но на чаепитиях с братом с тех пор бывала редко, видимо, считая, что нечего попусту тратить время – Платон с Аристотелем её занимали мало. Правда, Грумова любила шоколад, и если заглядывала к Жене, то с удовольствием угощалась элитной конфеткой. «Что, брат вчера был?» «Да, заходил». «Ну как он, не женился?» – масляно улыбаясь, выведывала Варвара. Женя пожимала плечами: «Да я, честно говоря, не спрашивала». Грумова смотрела на неё подозрительно – не верила.

Личная жизнь брата не то, чтобы не интересовала Женю, но она как-то всё забывала про это спросить. Да и потом, говорить «про невест» в лоб – бестактно. Нужен весомый повод, а он почему-то не возникал. Вообще, кровно-родственные разговоры про ни разу не виданных ею племянников, дядьёв, тёток, двоюродных сестёр вызывали в ней чувство тягости и тоски. Потому их беседы постепенно удалились из этого поля, сосредоточившись на античности и современности. И тут, пожалуй, они ощущали себя родственными душами.

Теперь Женя чуть-чуть гордилась и важничала Петей. Она видела в нём отпечаток крепкой и мужественной породы: он был невысокого роста, коренаст, плечист, с твёрдым подбородком, широким лбом, с небольшими синими глазами, глядевшими внимательно и остро. В определённости и соразмерности его черт проглядывало что-то необычайно своеобразное, привлекательное, и в тоже время далёкое от обыденности. Он не походил ни на один из известных ей человеческих типов: ни мещанин, ни чиновник, ни офисный работник, ни технарь-инженер. Но кто же он? Способный крестьянский сын, выбившийся в люди? Духовный потомок античных философов? Новый разночинец, не потерявшийся в «лихих девяностых»?

Бывало, что встречи с братом превращались в мастер-классы по журналистике: из бездонного портфеля Петя вытаскивал ворох газет, испещрённых пометками и подчёркиваниями. Несуразные заголовки, откровенное враньё, пропущенные абзацы, вопиющие ошибки в цифрах, искажённые фамилии – ничто не уходило от внимания придирчивого читателя.

Женя добродушно посмеивалась, не разделяя его возмущения:

– Бросьте вы! Народ, думаете, из газет узнаёт информацию? Я, например, вообще прессу не читаю.

– Неважно! – негодовал брат. – Каждый, – он поднимал указательный палец вверх, – должен хорошо делать свою работу!

Репортёр Михалыч, вальяжный, в щегольских туфлях и дорогом костюме, уже порозовел от пропущенной рюмки армянского коньяка. И потому был особенно благодушен:

– А вы, Петр Панкратович, сами когда-нибудь в газетах печатались?

– Я? – брат смешался. – Нет. Но…

– А-я-яй, Женечка, непорядок! – деланно возмутился Михалыч. – Вы что себе думаете? Куда смотрите?

Женя, погруженная в срочную правку, отвлеклась:

– В смысле? Кто чем не доволен?

Михалыч объяснил:

– Ваш брат возмущён качеством федеральной прессы. Он решил заткнуть всех за пояс и выступить автором нашего издания. Есть возражения? Нет. Какая тема? «Жажда знаний»? Прекрасно! Срок написания – неделя.

Женя оценила идею, и с ходу подыграла Михалычу:

– Дадим в колонку! Позовите фотографа, пусть сделает портрет.

Репортёр, чуя, что есть повод подогнать напарника для застолья, рысью кинулся из кабинета…

Так появился этот снимок: крупные кольца кудрей, лоб в поперечных морщинах, зверский взгляд, жесткая щетина на щеках, волевой подбородок. На фото Петя походил не на интеллигентного преподавателя технического вуза, дебютирующего с заметкой в центральной прессе, а на генерала Ермолова, взирающего на бунтующий Кавказ – не хватало только сабли и бурки. Портрет иллюстрировал эссе – жёстко-доказательное рассуждение о том, зачем молодому человеку учиться, и почему диплом, купленный за взятку, не приносит счастья.

– Успех! – витийствовал Михалыч, потрясая пред братом номером с вышедшей статьёй. – Весь тираж скуплен поклонницами! Варвара Грумова грозила покончить жизнь самоубийством, не вынеся конкуренции коварного внештатника, внедрённого в газету под кодовым название «брат»! В Кремле соберут экстренное заседание, чтобы обсудить информационную «бомбу»!..

Михалыч, наконец, выдохся. И спросил, уже без выпендрёжа:

– Что скажете, уважаемый автор? На кафедре показали публикацию?

Петя отвечал со спокойным достоинством:

– Видите ли, успех был предсказуем, поскольку я пишу про то, что знаю наверняка. Репутация преподавателя передаётся студентами по цепочке, от старших курсов к младшим. Ребята усвоили: за красивые глаза они никогда не получат у меня даже «государственную оценку» – «удовлетворительно». Потому готовятся к экзаменам, зубрят, учат, на лекции занимают лучшие места. А как же? Они будут строить мосты, проектировать здания. Одна «опечатка» или «косяк», как вы выражаетесь, и вся конструкция рухнет, люди погибнут. Я и Семёну своему говорю: «Учись! Учись!» Репетиторов ему нанял. После первого семестра у них половину группы отсеяли – не тянут ребятишки, головы слабые, работать не любят. А Семён зацепился, есть характер.

Женя слушала, внутренне улыбаясь. И вдруг, пронзённая внезапной тоской, вспомнила себя, молодую. Каким прекрасным казался мир! Какой неутолимой была жажда знаний! Её тянуло во все стороны – к совершенным уравнениям математики и к железным законам физики, к романтике геологии, к гармонии и мощи звёзд. А утолил жажду смертный человек, его жизнь, его страдания, его вдохновения и метания… Как странно…

– Я и Гале, бывало, говорил: «Учись!» Она: «Зачем? Хватит того, что ты у меня учёный». Ну, ладно. А сейчас руководство завода выпустило приказ, что все специалисты должны быть с высшим образованием, иначе – до свидания!..

И пришлось Гале поступить к нам на заочку! Приходит ко мне. Я говорю: «Галя! Ты помнишь, что я тебе двадцать лет назад внушал?»

– И что? – Женя смеётся, представляя картину необычного свидания.

– Молчит, глаза опустила.

– Она вам будет экзамены сдавать?!..

– А что ей остаётся?!.. – и брат беспомощно разводит руками.

*

– Да видела я эту Галю! – с досадой говорила ей после сестра.

– Ну и?..

Лариса покачала головой, помолчала. Вздохнув, продолжила:

– Необыкновенной красоты женщина! Даже не знаю, с кем сравнить. От неё будто сияние исходило – от волос, от кожи. Черты лица – точеные, волосы – водопадом, фигурка, как у статуэтки, а взгляд – дерзко-кокетливый. Полюбуйтесь, мол, на чудо природы. И впрямь: увидев раз – не забудешь. Она чертёжницей работала, а Петя –проектировщиком. Он не знал, куда её посадить и как ей угодить – пылинки с неё сдувал.

– Картошку готов был «соломкой» жарить! – хохотала Женя.

– Ну да. Ещё до Гали я познакомила его со своей однокурсницей. Деревенская девушка, застенчивая, скромная, но очень добрая, домовитая. Рождённая для семьи. Спрашиваю: «Как тебе Маша? Понравилась?» А он, знаешь, что сказал? «Я женюсь только на красавице»! Честно говоря, меня такая самоуверенность покоробила. Думаю: кем ты себя мнишь, раз тебе нужна Софи Лорен?! Тоже мне, Аполлон!

– Скорее, Геракл.

– Да. И вот он отхватил эту Афродиту… Но не ужились они. Тёмная история, не знаю почему. И сын их брак не удержал. Мне кажется, он до сих пор Галю любит. Что, думаешь, у него не было возможности найти себе женщину? Студенток целые букеты в каждый набор. На любой вкус! Он – обеспеченный человек, профессор. Такие мужики – на вес золота!

– И пошла к нему Галя на поклон, зачёты сдавать! – ехидничала Женя.

– Да всё он ей поставит! – рубила сестра. – Петя – человек благородный…

*

Неужели она даже цветов не догадалась купить? По своему привычному легкомыслию? Да нет же, были цветы! Белые розы (или всё-таки хризантемы?) белой зимой. Она и сама была как цветок – тонкая в талии, с тонкой шеей, с длинными руками, длинными ресницами. Единственная женщина в зале, пунцовая от смущения.

Брат пригласил Женю на защиту диссертации. По трещинностойкости бетона! «Да я же ничего не пойму. Это, наверное, неудобно будет», – она пыталась отбояриться, стесняясь статуса некомпетентной «болельщицы». Хорошо, что Петя настоял. «Увидишь Костю Пиранова – это мой друг, известный математик. Дедов матёрых – на них вся инженерия сейчас в России держится. Ну и вообще…»

Костя оказался заводным малым – он встретил её на проходной вуза. Бойкий, ловкий, сыпал остротами, дружески подмигивал через толстые стёкла очков, так что через минуту Женя почувствовала себя «своей в доску». В аудитории выбрала удобное место – весь зал как на ладони. И как-то внутренне успокоилась, почувствовав – всё будет хорошо! И даже очень! И чего Петя, спрашивается, так волнуется?!

Никогда ещё Женя не видела брата в таком разобранном состоянии. Развешивая чертежи на огромной чёрной доске, он то краснел, то бледнел. Вытирал белоснежным платком крупный пот со лба, перекладывал длинную указку из одной руки в другую. Ареопаг «дедов» (один из них был совсем древний, его, беднягу, чуть ли не на руках внесли в аудиторию) деловито жужжал за столом, старики слушали своего главного, покачивая в знак согласия младенчески-розовыми головами.

Костя, как шмель, кружил от одной группки народа к другой. А вот он подлетел к Пете, что-то кратко шепнул, улыбнулся. Брат растерянно оглядел аудиторию и, наконец, заметил Женю. Она помахала ему букетом – мол, я здесь! И то ли ободряющие слова Кости, то ли её легкомысленно-жизнерадостный жест, то ли ему просто надоело бояться, но она почувствовала – Петя успокоился, взял себя в руки.

Странно, он говорил, тыча указкой в длинные формулы, а Женя, позабывшая даже школьную математику, вдруг стала понимать смысл выполненной работы. Не диссертация, а настоящий детектив – как победить коварные трещины в сложных бетонированных формах? Деды внимали, навострив на оратора слуховые аппараты. «Были проведены эксперименты, подтверждающие математические выкладки К.А. Пиранова… сделаны расчёты для различных климатических условий… практическое применение работа получила при реконструкции купола храма церкви Покрова Пресвятой Богродицы…»

Петя убеждал, доказывал, показывал, дописывал новые формулы, стирая старые – доска не вмешала всей цепочки расчетов. Корифеи, видимо, утомившись, уже не слушали брата. Они о чём-то заспорили, причём самый измождённый и тощий дед стал даже легонько постукивать клюкой, пытаясь втолковать коллегам свой тезис.

– Достаточно, – проскрипел сидящий в центре старик с таким уныло-страдальческим лицом, как будто его терзало постоянное несварение желудка. – Переходим к вопросам. Собственно, у нас их два. – И дальше он, чуть подрагивая нижней челюстью, выдал такую длиннющую и путанную тираду из формул и прочей зауми, что даже у бойкого Кости в недоумении вытянулось лицо.

Брат внимательно слушал скрипучий голос. Лицо его отражало мучительную гонку за логикой мысли выступающего, и с каждым новым поворотом вопроса становилось всё мрачней и мрачней.

Повисла долгая, тяжелая пауза.

– Что скажете, уважаемый? – вредный дед явно наслаждался произведенным эффектом.

Брат шумно вдохнул, и вдруг решительно бухнул:

– Вы заблуждаетесь! Дело в том, что… – Петя ткнул в формулу на доске, потом в чертеж, пытаясь донести до высокого собрания свои доводы.

«Я давно вам говорил, что закономерность не может работать в условиях…» – «Да вы ничего не понимаете в сути проблемы!» – «Смотря какие принципы использовать…» – «Голубчик, высшая математика – критерий истины…»

«Пошли клочки по закоулочкам», – усмехалась Женя. Демарш брата вызвал в стане дедов новый взрыв интеллектуальной свары. Забытый Петя нервно прохаживался у доски…

– Ну ты, старик, даёшь, академику Толмачёву выдать: «Вы – заблуждаетесь!» – Костя нервно похохатывал, помогая Жене одеться в гардеробе. – Такого у нас ещё не было! Всем защитам защита! Провинциальный перец уел цвет московской науки!

– Да я не хотел, – оправдывался Петя.

– Везунчик – ни одно чёрного шара! Это Женечка их своими ресницами смягчила. А то бы от тебя и косточек не осталось.

– Очень им нужны мои ресницы! Им бетон и арматуру подавай, – фыркнула Женя. – Не люди, а… – она запнулась в поисках подходящего определения, – сваи! Опоры и шпалы!

– Не скажи! Et nihil humanium a me alienum puto. Ничто человеческое им не чуждо, – блеснул латынью Костя. – Они, как и я, – математик ей заговорщицки подмигнул через очки, – вооружены аппаратами дальнего зрения и локаторами изощрённого слуха. Плюс кардиостимуляторы, вставные челюсти и титановые суставы. Люди из будущего, можно сказать! Проникают в тайны подсознания и в самую суть явления. Увидели, что Петя явился на защиту диссертации с Музой, и смягчились. Решили: ладно, покусаем его, но оставим жить. А могли бы и на части порвать, не смотри, что старые – хватка у них волчья.

*

Была очередная встреча, гоняние чаёв, разбор газетных нелепиц, и, конечно же, беседы о сущем. Через колдобины и ухабы разговор вдруг свернул на темы веры и Бога.

– Между прочим, у меня «там», – Петя показал пальцем на потолок, – есть серьёзная «крыша».

– Как это? – не поняла Женя.

– Очень просто! Я же фирму проектную зарегистрировал, мы с ребятами деньги зарабатываем, потому что на преподавании, как ты понимаешь, выжить невозможно (я же взятки не беру и другим не разрешаю). Так вот, я на восстановление трёх церквей всю документацию оформил. Бесплатно. Надеюсь, что ангелы замолвят словцо в случае чего.

– Понятно, – она улыбалась, радуясь его радости.

– Вообще, вера – феномен, нуждающийся в изучении. Мы с товарищем поехали в Задонский монастырь, все храмы обошли, помянули близких, свечи поставили, в музей сходили. А у моего друга там однокашник. Нашли его. Под два метра детина, бывший офицер, ушел в монахи. Сидит на скамейке во всём чёрном с чётками в руках – отдыхает от послушания, яму под погреб копал.

Ну, они вспомнили общих знакомых, кто где работает сейчас, чем занимается. И вот мой товарищ не выдержал и спросил этого Бориса (он же отец Лаврентий):

– А как такое возможно, чтобы здоровый человек, мужик, запер себя в монастыре?! Это же против природы человеческой! Против инстинктов размножения и самосохранения, против эволюции, в конце концов. Я понимаю, когда немощные и больные в монастырь уходят, но ты-то зачем себя ломаешь?! Как, вообще, извини за вопрос, ты со своей физиологией борешься?

– И что он вам ответил?

– Он на нас посмотрел с та-а-ким глубоким сожалением!.. Будто мы тяжело больные. И говорит: «Ребята! Как же слаба ваша вера!» Махнул на нас рукой и ушёл.

– А вы?

– А мы набрали в баклажки святой воды, сели в машину и поехали домой.

*

Звонок мобильного разбудил её в шесть утра. Не вставая, она нашарила рядом с постелью телефон. Номер был чужой, с региональным кодом. «Ошибся кто-то, наверное…» Она помедлила несколько секунд, и всё-таки нажала кнопку приёма:

– Да?

– Тётя Женя! Здравствуйте! – голос был странно знакомый, с лёгкой хрипотцой.

– Здравствуйте… – она резко села в постели.

– Это Семён, сын Петра Панкратовича. Я в Москву приехал по работе, хочу с вами познакомиться. Это возможно?

– Да-да, конечно! После обеда удобно будет? Давай у памятника Пушкину в три часа дня?

– Отлично, буду вас ждать!

Она сразу узнала Семёна – увеличенную копию отца. Он был выше ростом, плотнее, но та же голубизна плескалась в глазах, тот же овал лица, только свежий, розовый – кровь с молоком, те же своеобразные черты, смягчённые трогательными, женственными ямочками на щеках.

Сила молодости так и била из жизнерадостного малого – едва увидев её, он сразу же взялся «рулить», верховодить, и Женя, глядя на юную прыть, ободряюще улыбалась. («Какой, интересно, он меня видит? Наверное, почти музейной старухой, представителем поколения, отставшего от экспресса времени…»)

В кафе они устроились у окошка, за столиком для двоих.

– Я, тёть Жень, привёз вам гостинец, – Семён склонился над новеньким портфелем из блестящей чёрной кожи, извлёк оттуда бутылку коньяка.

– Ой, спасибо! – она огорчилась, что ничего не принесла ему в подарок. – Ты извини, а я что-то не сообразила… В следующий раз тогда ответный дар, хорошо?

– Да это мелочи жизни! Ничего не надо! – широко улыбался Семён. («Прямо хоть в роли добра молодца его снимай!») – Мечта моя сбылась: приехать в Москву, познакомиться с вами. Меня послали в министерство на переговоры по госзаказу…

Семен был удобным собеседником в том смысле, что мог «молотить» два часа без перерыва, не нуждаясь ни в каких ответных репликах и даже ободряющих кивках. («Ишь какой говорливый! Попробуй такого сбить с мысли…») Женя слушала его рассказ про то, как он защитил диплом и нашел работу, как продал отцовскую квартиру в Белгороде и купил новую в Липецке («а библиотеку я сложил в гараже, там, в основном, специальная литература, сами понимаете, она мне не нужна»), как перевез мать в Воронеж и как всё здорово устроил с ремонтом. Машину он взял в кредит, а на осень запланировал свадьбу – девушка хорошая, семья в городе известная и влиятельная…

«Надо же, как похож, – грустила Женя. – И в то же время другой, совсем другой…»

Темы у Семёна не иссякали: он уже покончил с делами личными и домашними, и стал бойко крушить государственную промышленную политику, бестолковую и непродуманную. Досталось непрофессионалам и коррупционерам, бюрократии и управленцам.

– Молодежь надо двигать на первые роли, у неё взгляд незашоренный, – вклинилась, наконец, в поток разговора Женя.

– Да, совершенно верно, потому что мы не несём на себе груза прошлых ошибок! – он горячо поддержал её, и чувствовалось – дай этому малому рычаг, он, пожалуй, и мир перевернёт.

Даже интонации у него были Петины, даже жесты – отцовскими.

И вновь вернулась сосущая, глубоко запрятанная боль. Смерть Пети поразила всех: если бы, допустим, его сбила машина (пусть даже по его вине), это было бы ужасно, глупо, несправедливо, но под эту трагедию можно было бы подвести «базу», теорию, концепцию, но он, абсолютно здоровый человек, умер от внезапной остановки сердца. На конечной остановки маршрутки водитель стал кричать пассажиру с последнего сиденья, привалившегося головой к стеклу, мол, мужик, алё, приехали, вставай, спать дома будешь… А Петя был мёртв.

Но ведь ничто не предвещало его ухода!.. И потому было в этом спешном обрыве жизни что-то обидное, обманное, несправедливое, больное. Высшая несправедливость, чудовищная необъяснимость. Но, может быть, так лучше – как это ни жестоко звучит – для Семёна?! Разве бы он развернулся в такого мощного «добра молодца», оставайся и дальше за широкой отцовской спиной?

Женя вдруг вспомнила: «А Семёну я говорю: сынок, денег нет, живи экономно. (Даже если они и есть.)». – «Да зачем же?» – «Для его блага! Если у отца есть деньги, зачем ему учиться, к чему-то стремиться? Папа и так всё купит! В воспитательных целях я доходы от него утаиваю. А то разбалуется с молодости, пропадёт!..»

Ну, ясно теперь, не пропал. Стал на крыло. Семён из плеяды честолюбцев и лидеров, двигающих жизнь и создающих её богатства. Но Женя-то ему, зачем, интересно? Она ведь совсем из другого, непохожего измерения…

Официант принёс счёт, Семён привычным жестом вытащил из внутреннего кармана костюма красивое портмоне, расплатился.

Повинуясь неясному внутреннему порыву, она вдруг сказала:

– Хочешь, я провожу тебя на вокзал?

– Хочу, – Семён расплылся в улыбке и смутился своей радости. И она вдруг увидела, что этот здоровый парень, с жаром рассуждающий о глобальных проблемах, в сущности, по сравнению с ней, ещё мальчик, и суждения его оттого так смелы, что не отравлены тяжелым опытом пережитого.

Они спустились в метро.

– Жалею, что Петю, твоего отца, я ни разу не проводила на вокзал. Всё некогда было, всё суета. А это же замечательно, когда тебя кто-то провожает или встречает на перроне. Совсем другая дорога!

Семён опустил глаза:

– Знаете, он ведь жил, в общем-то, от встречи до встречи с вами… Говорит: поеду в Москву, хоть душу там отведу, поговорю с умными людьми! Он мне столько про вас рассказывал! У него прямо вторая жизнь началась, когда он с вами познакомился. Дома ему совершенно не с кем было общаться. Ну, знаете, провинция, примитивные интересы, выживание, все разговоры бытовые. Деньги? Они его совершенно не интересовали, он мог вынуть из кошелька тысячу и бомжу отдать. Он хорошо зарабатывал, хотя и не хвастал этим. А в квартире у него даже телевизора не было! Стены голые! Книги, письменный стол, компьютер и кровать. Я ему говорю: «Пап, ну купи ты себе что-нибудь статусное! Часы дорогие, например». А он: «Зачем? Одежда у меня есть, еда есть, образование твоё я оплачиваю, больше мне ничего не надо. Ты читал, сынок, о стоиках?» Мне, конечно, трудно понять его идеи, интересы… Но вот такой он был человек. Необычный. А я – другой.

Женя покачала головой:

– Семен! Ты даже не представляешь, насколько ты – это он! Дело даже не во внешности, вы похожи, это понятно. Я о другом. Не зная, как поступал твой отец, ты делаешь то же самое. Даже в мелочах. И знаешь, мне это очень нравится…

*

Женя, захваченная воспоминаниями, давно миновала тенистую улицу, перекрёсток, успела заскочить в маршрутку, стоя доехала до станции, дождалась полупустой и неспешной электрички, которая, ни шатко, ни валко, с вежливыми объявлениями остановок, понесла её к заполошной Москве. И пока она шла, бежала, ехала, зрение её будто распахнулось, открылось, и всё, что ей не встречалось на пути, оказывалось необыкновенно-чудесным, радостным, будто увиденным впервые. Какие умные и глубокие лица у попутчиков – девчушки, склонившейся над книжкой «Тарас Бульба», работяги с кирпичным лицом и разлапистыми руками, пенсионерки в панаме-лопухе! Как зовущи и всё ещё свежи придорожные травы! А здесь, прямо на перроне, в высоких вазонах цветут розы – алые и бордовые, чопорные, чуть отстранённые от суеты жизни.

«Надо же, как меня захватило! Как в кино – целая эпоха пролетела перед глазами».

Что же это было? Как, почему? Она быстро стала «отматывать» воспоминания назад и вернулась к истоку, к исходной точке – пышному кусту у пруда. «Шиповник… Но при чём тут шиповник?!»

И она – вспомнила!

Как-то осенью, когда Петя гонял у неё в кабинете чаи, она обратила внимание на его руки – тёмные от загара, поцарапанные, исколотые.

– Котёнка, что ли, завели?

– Да нет, это у меня осталась привычка от бедных лет – собирать шиповник.

– Зачем?

– Лекарственное растение. Собираю, потом сушу в плите, сдаю в аптеку за хорошие деньги.

– Ну это же адский труд!

– Согласен. Мало того, что надо лазить по крутым оврагам и увалам, руки не жалеть, так потом ещё главное – не сжечь его, высушить правильно. В этом году я немного – для себя и на гостинец – насушил. Хочешь, привезу тебя?

Она ответила что-то неопределенное. Зачем ей шиповник? У неё всё нормально с иммунитетом. Но и отказаться было бы невежливо – человек лазил по оврагам, колол руки, мучился... Теперь вот хочет её порадовать.

И Петя, действительно, не забыл (он ничего не забывал!), привёз ей бумажный кулёк с сушеными плодами – килограмм, наверное, не меньше. Она задвинула пакет в дальний угол шкафа и благополучно забыла про него.

А потом Петя умер. Умерла мама. Умерла сестра. Несчастья и беды валились на Женю со всех сторон, так что и она сама вдруг дала слабину – её захватила жесточайшая депрессия. Она провалялась в больнице месяц и выписалась совершенной развалиной, лишенной воли к жизни. Всё, абсолютно всё, было плохо.

Она наткнулась в углу шкафа на кулёк с шиповником и долго соображала: что это? Откуда у неё? Ах да, это же ей Петя подарил!.. И в память о нём, а ещё из величайшего нежелания выходить куда-либо из дома, она пила раз пять на день заваренный в термосе напиток из шиповника, подъедала запасы сала в холодильнике, варила гречку вместо хлеба, и спала, спала, спала… Пребывала в сомнамбулической полуяви. Если бы она была уверена, что смерть будет лёгкой и безболезненной, она бы давно покончила с собой.

За неделю она выпила весь кулёк. И вдруг однажды утром поняла, что выздоровела, и что у неё появились силы всё забыть – и болезнь, и то, что её вызвало, и даже способ исцеления.

Она словно опустила занавес над прошлым – из самосохранения. И была совершенно уверена, что ничто не заставит её оглянуться назад.

И вот куст шиповника её окликнул, позвал. Но куда? Зачем?!..

«Какой огромный, странно-большой день… С высоким небом, с пышным кустом шиповника у пруда, с терпким запахом сохнущих трав… Редкий день. Но отчего так мало таких дней в моей жизни?! Что это? «Химия», «обмен веществ», повышенная работоспособность мозга по случайному стечению обстоятельств? Или… Или это отзвуки иной реальности, невидимого мира, другого измерения, которые мне почему-то дано услышать…»

Оглушенная воспоминаниями, Женя шагала по перрону вокзала навстречу цифровому табло, где последовательно сменялись надписи «Добро пожаловать!», «Город-герой», температура воздуха, время, дата… Что-то из цифр мучительно зацепилось за её память, и она замедлила ход, потом остановилась.

Десять лет назад! Ровно десять лет назад именно в этот день умер Петя.

Она, конечно, никогда бы не вспомнила. Если бы он сам – она горько и покаянно заплакала – не позаботился о себе…

2014

Другие рассказы, эссе, публицистику Лидии Сычёвой читайте здесь

Книги здесь или здесь

Все публикации