Открытия, исследования, гипотезы

О ранней лирике Валентина Сорокина

Сычева Л.А.

Валентин СорокинПоэт Валентин Сорокин (род. в 1936) известен как автор ярких стихов и публицистики, литературно-критических статей и рассказов. Его суждения часто полемичны и намеренно заострены: «Я услышал державность и не отдам ее никогда. Я знаю поэтов, упершихся в огородик – сторожа бахчей... Знаю поэтов, рифмующих добротную усидчивую прозу. Сейчас они – классики. В народе им – не быть. В ЦДЛ – дорого... Есть поэты, так и не «вышедшие замуж» – старые девы: мол, я, чистенький, никому не «отдался», ни коммунизму, ни капитализму. А нужен ли ты кому?» [4, 386]

Поэзия Валентина Сорокина – поэзия вечного движения, мощного освоения пространств, звездной высоты и подземных вод, поэзия неистовых ритмов, стихии и поднебесья. Всюду крылья – у ветра, у человека, у Руси, и даже кресты летят в небо с земных погостов. Это самобытный поэт, чьё творчество оригинально и народно.

Мощный поэтический темперамент молодого поэта сразу обратил на себя внимание столичной критики. В 1963 году Александр Макаров пишет о сборнике стихов Вал. Сорокина «Я не знаю покоя»: «Книга эта – поэтический дневник человека периода строительства коммунизма, ворвавшегося в жизнь по-юношески резво, одаривая ее радостью своей души...» [1].

Отметим характеристику времени, которую даёт критик («период строительства коммунизма»), и обратимся к содержанию «поэтического дневника». Действительно ли в нём можно заметить «юношескую резвость» и увидеть «радость души», столь естественные для молодого поэта?

Процитируем отрывок из стихотворения «Берёзы, желтые берёзы»: «Над головою вскинув руки / Стою один среди полей. / Как человеческие муки, / Я слышу крики журавлей! / И где б я ни был, что б ни делал, / Но я готов поклясться, Русь: / В твои великие пределы, / Хоть умереть, да ворочусь» [3, 12]. Очевидны мотивы, прямо наследующие (и, возможно, намеренно цитирующие) есенинскую традицию: «Стою один среди равнины голой, / А журавлей относит ветер в даль…». И всё же это совершенно другие стихи: по темпераменту, настроению, «наступательности» авторской позиции. Не элегичность Есенина, но собственное «я». (Точно так же, как рязанские березки отличаются от уральских, выросших на каменистой, неласковой почве.) Молодой поэт обладает чувством исторической памяти и исторического времени – в стихотворении совершенно естественно возникает образ «великой Руси», включающий, очевидно, и досоветское бытие.

Строки «Как человеческие муки, / Я слышу крики журавлей!» вовсе не риторическая фигура и не поэтическая «красивость». Впервые со стихами Сергея Есенина, Павла Васильева, Бориса Корнилова будущий поэт познакомился в послевоенном детстве, когда сидел у костра со ссыльными и заключенными, работавшими на лесосплаве в уральской тайге. В лесу, у костра, в минуты короткого отдыха, вдали от лагерной охраны, образованные каторжники читали стихи – о любви и воле. Так запрещенный Сергей Есенин (в школьных программах поэт появился только в период хрущевской «оттепели») пробирался, минуя «официальные каналы», на Урал, в окрестности хутора Ивашла Зилаирского района Башкирской АССР – именно в этих местах прошло детство поэта.

О родине следует сказать особо. «Вырос я на Урале, / Где огнистые дали» [7, 12], – скажет о себе впоследствии поэт. Огнистые дали – это не просмогованные облака Москвы, это не асфальт стиляг или «золотой молодежи» партбоссов. Отец – лесник, лесной человек, не ошибался, когда слышал голос птицы и видел след зверя. И сына, продолжателя рода, понимать лес – научил. Но и отец Василия Александровича, дед поэта, Александр Александрович, лесник. А главный сорокинский монолит – Осип Павлович Сорокин был, по семейным преданиям, богат, храбр, красив и знаменит – избирался головою завода. Убит на берегу Урала в окрестностях аула Уртазым полукочевниками, гуляющими вольными степями. Похоронен прапрадед в Кананикольске, древнейшем русском селе на Урале.

С тринадцати лет, еще в школе-семилетке, Сорокин начал печататься в районной газете. Первая серьезная публикация была не в стихотворном, а в прозаическом жанре – рассказ «Поэт» [5, 407]. «В пределах отчих я окончил 7 классов. Мать моя – Анна Ефимовна Сорокина и отец мой – Василий Александрович Сорокин проводили меня за речку. Мать поплакала и перекрестила в путь. А отец отвернулся. Воин» [7, 36].

Суровая уральская природа, бедная послевоенная жизнь (отец пришел с фронта израненный, и вся тяжесть содержания многодетной крестьянской семьи оказалась на плечах будущего поэта), ежедневный трудовой быт – всё это, безусловно, повлияло на мировосприятие и становление художественного мира Валентина Сорокина. Переход к городской жизни – фабрично-заводское училище в Челябинске (ФЗО № 5), где он учился на оператора электрокрана, работа в мартеновском цехе Челябинского металлургического завода, были для него нелёгким испытанием. Вот как сам поэт пишет об этом в 1954 году: «Деревенский, вдумчивый и скромный, / Я в душе нетронутой принес / Площадям и улицам гудронным / Запахи малины и берез. // В резвую гармонику влюбленный, / Я не раз украдкой тосковал / Во дворцах, где люстры и колонны, / Где звенел оркестром карнавал. // И ничьей рукой не избалован, / Видел я за сталью и огнем – / Мой подсолнух золотоголовый / Наклонился дома над плетнем...» [5, 73].

Т.е. городское благополучие («Во дворцах, где люстры и колонны»), заработанное тяжким трудом («ничьей рукой не избалован»), всё-таки не заслонило первые, самые сильные впечатления детства – «запахи малины и берез». В стихах неслучайно возникает образ «резвой гармоники» (сам Сорокин гармонист и сын гармониста), противостоящий коллективному «оркестру» и шумному «карнавалу». Такой трогательный образ родины (безусловно, опоэтизированный) – сливается с образом самого поэта («Мой подсолнух золотоголовый / Наклонился дома над плетнем...»).

Это стихотворение – о личном поэтическом призвании. В нём есть чёткая самохарактеристика – «деревенский, вдумчивый и скромный», но такой набор качеств не кажется самоуничижительным или скудным (эпитет «вдумчивый» делает строку насыщенной и глубокой). Движение чувства и внутренний сюжет в стихотворении развивается очень быстро. Уже следующая строка, на первый взгляд, неброская – «Я в душе нетронутой принес» – с лихвой перекрывает все мнимые богатства городского мира с дворцами, оркестрами и карнавалами. Душа человеческая («нетронутая», т.е. целомудренная, цельная) есть главное богатство мира. Городской мир – мир не Авеля, но Каина – встретил поэта «сталью и огнём», а ведь он принёс сюда самое дорогое, что у него было – образ родины, связанный (сплетённый – «над плетнём») с образом матери («запахи малины» – сада и огорода), и отца («резвая гармоника»). Молодой поэт уже знает о себе, что его творчество всегда будет питаться соками родной земли, он знает, что его дар – «мой подсолнух золотоголовый» – чудесный, бесценный, с иконным нимбом, расцветёт ярко и зримо, и что его «земной поклон» всегда будет в сторону дома, родины.

Стихотворение написано совершенно естественно, мы не видим никаких внешних усилий, никакого «форсирования» чувства со стороны поэта, оно – как выдох, совершенно самобытно. Здесь нет так свойственного Есенину элегического начала, читатель ощутит лишь горькое удивление юноши – оказывается, вся жизнь – тяжкое испытание, но как трудно принять это крестное страдание нетронутой душе! Точка видения и поэтический образ едины, слиты – «Мой подсолнух золотоголовый», тянущийся к солнцу (красоте и истине).

Гармоничному миру, деревенскому космосу, в стихотворении противостоит город с «колоннами, площадями и улицами» (вечным Римом и библейским Вавилоном веет от этих слов), а эпитет «гудронный» – скорее, негативно окрашенный – возвращает нас в современность, в эпоху советской тяжелой индустрии, построенной, заметим, за счёт крестьянского «ресурса». В эту тяжелую «гудронную» среду входит молодой поэт, входит, грустя, и понимая, что сберечь свою нетронутую целомудренную душу – да что сберечь, просто уцелеть! – ему будет непросто.

«Деревенского и скромного» судьба наградила бесценным даром, «вдумчивый», он сумел осознать талант – как заключенную в себе самом красоту. Город обещает призрачные блага цивилизации («дворцы»), но он же несёт и главную опасность лирическому герою – оркестры и карнавалы легко могут заглушить голос нетронутой души.

Из нашего разбора видно, что это стихотворение не только о столкновении двух укладов – деревни и города. (На эту тему одногодок Вал. Сорокина Николай Рубцов напишет стихотворение «Грани» в 1966 году – на 12 лет позже. Процитируем ключевую строфу из него: «Ах, город село таранит! / Ах, что-то пойдет на слом! / Меня все терзают грани / Меж городом и селом...» [2, 121]. Второго – образного – смысла, помимо очевидно, мы в этих стихах не обнаруживаем.)

Стихотворение Валентина Сорокина – о самоопределении и выборе жизненного пути. Ново ли это чувство в русской поэзии? Скажем так: талантливое ново всегда! Красота, цельность, совершенство всегда новы.

В стихотворении начинающий поэт обещает вырасти в поэта большого. Его даровитость – очевидна, но редкие таланты на Руси раскрываются в полную силу. Нужно не только отдать своё сердце поэзии, но и обладать должной вдумчивостью (мудростью сберечь себя) и «почвой», «плетнем», на который можно опереться в трудную минуту (родина есть волевое начало в национальном становлении поэта).

Валентин СорокинЭто небольшое стихотворение, написанное в 18 лет, безусловный поэтический шедевр – по самоощущению, по провидению будущего, по точности слов, по развитию внутренней логики, и, наконец, по самодостаточности выбора образных средств. Очень простое, короткое (три строфы), стихотворение заключило в себе картину мира русского человека в ХХ веке – с его бытом и переживаниями, материальными достижениями и настоящими ценностями, с тоской по совершенству и с текущими обязанностями – семейными и государственными («сталь и огонь»). Стихотворение заключает в себе исток многих будущих тем поэта.

Шедевры не бывают случайными (как, впрочем, и плохие стихи). Но шедевры – вершины, по которым можно проследить путь поэта, историю его восхождений.

В стихотворном решении темы вынужденного вхождения в город, выживания в нём и сохранения себя, мы видим черты библейского мировоззрения, присущие поэту органически, привитые ему самим строем, укладом крестьянской жизни. (Мать поэта была верующей.) В стихотворении есть внешняя предметность и конкретность (что вообще свойственно русской поэзии), в нём всё ясно, нет никакого затемнения смыслов. Стихотворение понятно на своём внешнем уровне абсолютно любому человеку, любящему прекрасное. Но в нём есть и второй пласт понимания, обращенный даже не к образованному современнику с воспитанным вкусом, а к будущему читателю, или, не побоимся предположить, к себе самому – в вечности.

Впервые опубликовано в сборнике СОВРЕМЕННАЯ ФИЛОЛОГИЯ: ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА. Материалы XIX международной научно-практической конференции. 
ISBN: 978-5-00086-418-0 Год издания: 2015  Издательство: Научно-информационный издательский центр "Институт стратегических исследований" (Москва). Ссылка в РИНЦ

Литература

  1. Макаров, А. Непокой молодости. (Эстафета поколений). Лит. газ., 1963, 21 мая.
  2. Рубцов Н.М. Видения на холме: Стихи, переводы, проза, письма. – М.: Сов. Россия, 1990. – 400 с.
  3. Сорокин, В.В. Я не знаю покоя: Стихи. Челябинск, 1962. – 152 с.
  4. Сорокин, В.В. Крест поэта: Очерки. М., 2006. – 608 с.
  5. Сорокин, В.В. За одну тебя: Стихотворения, поэмы. М., 2007. – 448 с.
  6. Сычева, Л.А. Сорокин Валентин Васильевич // Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги / Под ред. Н. Н. Скатова. — Москва: ОЛМА-Пресс Инвест, 2005. — Т. 3: П—Я. — С. 406—409. — 830 с.
  7. Сычева, Л.А. Тайна поэта. Документальная повесть-размышление о жизни и творчестве, Челябинск, 2002. – 176 с.
Все публикации