Открытия, исследования, гипотезы

Славянские и героические мотивы в лирике Валентина Сорокина

Slavic and heroic motives in the lyrics Valentina Sorokina

УДК 821.161.1

Аннотация: В статье рассматривается героическое начало в творчестве Валентина Сорокина на материале двух его ранних стихотворений.

Summary: The article deals with the heroic principle in the work of Valentin Sorokin on the material of his two early poems.

Ключевые слова: Валентин Сорокин, эпический пафос, славянство, русское самосознание, советское время

Keywords: Valentin Sorokin, epic pathos, slavdom, russian identity, soviet period.

Ссылка в РИНЦ

Валентин Васильевич Сорокин (род. в 1936) – поэт, чьё творчество на протяжении нескольких десятилетий является предметом внимания известных критиков и литературоведов: А. Макарова, О. Михайлова, И. Денисовой, Л. Ханбекова, Е. Осетрова, М. Числова, Б. Леонова, Л. Скворцова, В. Бондаренко и др. О Валентине Сорокине писали поэты Виктор Кочетков, Михаил Львов, Борис Примеров, Александр Филиппов, Сергей Поделков, Владимир Цыбин и др. Все они отмечали его яркое дарование, своеобразие лирики и остроту тематики. Об этом же говорится и в учебных пособиях Ю. Минералова [Минералов 2004: 167–168] и В. Петелина [Петелин 2013: 871–876], вышедших уже в новейшее время.

И всё же данные труды и публикации не позволяют четко определить место и роль Валентина Сорокина в поэтической картине второй половины ХХ века. Критик А. Макаров говорил о «рабочей теме» в творчестве поэта, М. Львов – о патриотизме, С. Поделков отмечал языковое богатство стиха, В. Кочетков писал о трагедии «тихого времени», запечатленной в лирике и т.д.

На наш взгляд, эти черты идейной проблематики и особенности поэтики присутствуют, но не являются определяющими в творчестве Валентина Сорокина. Да, это своеобразный, оригинальный автор с классической школой стиха и богатством словесной палитры. Но главное его отличие от большинства тех, кто пишет на русском языке «в столбик», заключается совсем в другом.

В чём же? Для ответа на этот вопрос обратимся к раннему периоду творчества поэта, к произведениям, написанным в 1954-1970 гг. (периодизация наша – Л.С.). За эти 16 лет Валентин Сорокин прошел огромный путь – и биографический, и поэтический. Из вчерашнего крестьянского сына, рабочего мартеновского цеха Челябинского металлургического завода он вырос в главного редактора крупнейшего в РСФСР книжного издательства – «Современник». В 1970-м году – Сорокин автор практически всех центральных литературных журналов, у него вышло 8 стихотворных сборников. Поэтов с таким стремительным взлётом в СССР было немного.

При этом Сорокин не принадлежал ни к одному из ведущих направлений советской поэзии того времени («тихая лирика», «эстрадная поэзия», «авторская песня» и пр.), не входил ни в какие группы (например, в круг литераторов, связанных с именем критика В. Кожинова), являвшимися тогда своеобразными трамплинами для продвижения к известности.

На кого же опирался поэт в своём пути? Кто является для него идеалом и предметом вдохновения? И, наконец, с кем сам себя сопоставляет Валентин Сорокин из предшествующих поэтов? Для ответа на эти вопросы обратимся к его стихотворению, написанному в 1970-м году – «Монолог гусляра» [Сорокин 1979: 41].

Загорается пламя

Неспокойного дня,

Боевыми крылами

Осеняя меня.

В звуках вешнего гуда

То ручьем, то птенцом –

Все пророчит, что буду

Я бесстрашным певцом.

Так трубите же славу

Надо мной, журавли,

Наречен я по праву

Сыном отчей земли!

За церквами святыми

Отточил я копье,

И над воинством имя

Засверкало мое.

От родного кургана,

Где багряны луга,

Как Евпатий на хана,

Я иду на врага.

И плывет, голубея,

Величавая Русь.

Ни пред кем не робею,

Ничего не боюсь!

У околицы голой

На сырую межу

Сотню диких моголов

Я один уложу.

Вон пылают погосты,

Разрастается бой,

Ой, не просто, не просто

Рать вести за собой!

Я в крови, а не в росах –

От макушки до пят.

И славянские слезы

Возле сердца кипят.

Никогда не повянет

Наша с предками связь.

Я твой правнук, Бояне,

Местью венчанный князь.

На первый взгляд может показаться, что перед нами стихотворение, посвященное историческому прошлому Руси, с ролевым героем – бесстрашным певцом-гусляром. Любопытно, что сказитель не только воспевает подвиги воинов; правнук Бояна включен в борьбу, более того, он – «местью венчанный князь», ведущий за собой рать в битву. Его высокую миссию – защиту «величавой Руси» – приветствуют и земля, и небо: и «вешний гуд» ручья, и трубящие в вышине журавли. Дважды герой стихотворения говорит о своём бесстрашии (будто бы подбадривая себя), он вовсе не «книжный», не придуманный богатырь: «Ой, не просто, не просто / Рать вести за собой!» – в этих строках звучит почти отчаяние. Правнук Бояна осознаёт свою избранность («Наречен я по праву / Сыном отчей земли!») и призванность: чтобы его имя засверкало над воинством, копьё до́лжно было отточить «за церквами святыми» – культовые сооружения здесь вовсе не пейзажный фон, путь воина – категория духовная, морально-этическая. Потому в финале стихотворения мотив преемственности и отцовства звучит как клятва верности: «Никогда не повянет / Наша с предками связь».

Но кто этот враг, на которого идёт в бой (и ведёт за собой рати!) правнук Бояна? Стихотворение, написанное точно и осмысленно, на этот вопрос даёт весьма расплывчатый ответ: из него можно понять что «диких моголов» сотни, что они – жгут погосты (т.е. уничтожают прошлое, традицию). Неясно также, почему «бесстрашный певец», чьё дело – стихи да гусли – участвует в битве, притом не рядовым воином, а «князем», полководцем?

Но если смотреть на стихи не как на иллюстрацию к «преданьям старины глубокой», а как на развернутую метафору битвы духовной, идущей в современности, то все вопросы исчезают. Рать – это читатели поэта, способные на борьбу за русское самосознание (которое невозможно без опоры на прошлое, на историю, на подвиги предков), а главное оружие правнука Бояна – слово, которым он обещает отомстить за «славянские слёзы», кипящие «под сердцем».

В условиях подцензурной литературы поэт вынужден был закладывать в своё произведение сразу несколько уровней понимания. Для невнимательного, недумающего читателя, а также цензоров из Главлита, достаточно было внешнего, орнаментального смысла – эти стихи о прошлом, о борьбе с монголо-татарским нашествием. Правда, сам дух стихотворения, горячее чувство, звучащее в нём, вызывают смутную тревогу, подозрения, что речь здесь идёт вовсе не о далёких временах и устоявшихся оценках. Но с формальной стороны придраться не к чему: внешнему наблюдателю кажется, что поэт погружен исключительно в историю.

Что же касается читателей сведущих, способных расшифровать подтексты, то для них поэт прямо заявлял о своём русском самосознании, о личном участии в духовной битве, об эпической родословной – «я твой правнук, Бояне». (Один из исследователей «Слова о полку Игореве…» Вс. Миллер считал, что «Боян заменяет автору «Слова» музу эпических поэтов» [Дмитриев 1995: 148]; мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть это предположение относительно автора «Слова»; но то, что для Валентина Сорокина Боян – поэтический символ, источник вдохновения для героических стихов, нам кажется очевидным.)

При выпуске художественной литературы в СССР Главлит решал, каким стихам – с точки зрения идейного содержания – дать жизнь, а каким – лежать в столе или ходить по рукам в списках. Но помимо цензоров, у Валентина Сорокина были и другие высокопоставленные читатели – сотрудники органов КГБ. Ко времени написания стихотворения «Монолог гусляра» они десять лет пытались склонить поэта к «сотрудничеству», но из этой затеи ничего не вышло. [Сорокин 2002: 198–225] (Чего это стоило самому поэту – другой вопрос. Тем более, что случаи, когда кандидат, намеченный к вербовке, «срывался с крючка», были, по признанию высокопоставленных сотрудников КГБ, исключительно редки. [Сычёва 2013] Бывший генерал КГБ Олег Калугин, например, заявлял: «Я утверждаю: 90 процентов советской интеллигенции работали на органы Госбезопасности» [Калугин 2013]).

«Кураторство» КГБ над молодым поэтом возникло после публикации в 1960-м году в газете «Челябинский рабочий» стихотворения «Я русский». (Повторно напечатано только в 1979 году в сборнике «Лирика», с названием «Я россиянин», с эпиграфом из Александра Прокофьева – «За вечную родину нашу, / За тёплый отеческий кров», с полностью измененной первой строфой и незначительными изменениями в других строфах. Дальнейшие переиздания стихотворения шли в поздней редакции.)

Цитируем стихи в первоначальном варианте:

Я русский терпеливый человек,

Легендами и сказками повитый,

Из века в век меня, из века в век,

Одолевают беды и обиды.

Меня крылом пожары били в грудь,

Я приседал под свистом ятагана.

Мой путь прямой, и я не мог свернуть

Перед ордой лавинной Чингис-хана.

На их стрелу мечом я отвечал,

И, воскресая средь родимых улиц,

Я над могилой ворогов качал,

Чтоб никогда они не встрепенулись.

Голодный, непричесанный, босой,

Лицом закаменев над Русью жалкой,

Я их сшибал оглоблей, стриг косой,

Я их лупил простой дубовой палкой.

…Молился я и кланялся богам,

А яд испил из горькой, лживой чаши,

Когда по тюрьмам и по кабакам

Меня швыряли самодержцы наши.

От крови распалясь и от огня,

Расисты шли в мои святые дали:

Они судили ни за что меня

И, как в мишень, стреляли и стреляли.

Вся эта нечисть у меня в долгу,

И гнев

          гудит в груди страшней, чем улей,

И до сих пор я вынуть не могу

Из сердца нержавеющие пули…

Но, обретая силу и красу,

Я говорю через смешки и ропот:

–  Да, я не раз еще тебя спасу

От недруга внезапного, Европа!

Эти стихи вызвали пристальное внимание КГБ, поскольку являлись демонстративным «инакомыслием». К главному редактору «Челябинского рабочего» Вячеславу Ивановичу Дробышевскому пришли представители компетентных  органов, а по отношению к автору начался многолетний прессинг со стороны органов госбезопасности.

Хрущёвская «оттепель» хотя и стала временем возвращения репрессированных из лагерей и ссылок (домой, на Урал, вернулся, например, Борис Ручьев, один из поэтов, поддержавших творческое становление Валентина Сорокина), но не изменила государственной политики в национальном вопросе. Крупнейший исследователь состояния русского народа в ХХ веке А.И. Вдовин пишет: «…Власть в конце 50-х годов в очередной раз увлеклась утопическим проектом «окончательного решения национального вопроса», связывая его с форсированной ломкой национальных перегородок, стиранием национальных различий, с ассимилированием наций в советском обществе, иначе говоря, с денационализацией» [Вдовин 2013: 203].

Стихотворение, открыто декларирующее русскую позицию, заключающее в себе в концентрированном виде краткую историю становления и развития русской (имперской) государственности, лишенное каких-либо признаков «советскости» (в большевистском варианте), очевидно противостояло текущему «курсу партии» в национальном вопросе, который тогдашние обществоведы толковали следующим образом: «стратегическая линия рабочего класса и его партии… направлена на слияние всех наций, на преодоление национальных перегородок и различий», а в будущем «…все население Советского Союза будет представлять единую коммунистическую нацию» [Вдовин 2013: 203].

Николай Страхов в своей работе «Ход нашей литературы, начиная от Ломоносова» говорил о том, что «Каждый писатель в той или другой мере, в той или другой форме, есть выразитель народного духа; вот та общая почва, на которой они растут. В одном сказалось одно, в другом другое, но корень общий. Народный дух – так назовем мы пока ту таинственную силу, от которой в глубочайшем корне зависят проявления человеческих душ» [Страхов 2010: 134]. В стихотворении «Я русский» мы видим «поэтическое душевное движение огромных размеров», выраженное с удивительной для молодого человека силой; поэт не пользуется эвфемизмами, не прикрывается «историческими ролями», он рисует в стихотворении и прошлое, и настоящее, и будущее («–  Да, я не раз еще тебя спасу / От недруга внезапного, Европа!»), причем, говорит он «голосом столетий» и от имени всего народа.

Очевидно, что в стихотворении явлен не только народный дух, но и эпический талант большой силы, рожденный воспевать героев и их славу. Этот всё тот же воин-Боян, участник битв и сражений, а не только пристрастный летописец событий.

Когда спустя десять лет, пройдя огромный творческий и биографический путь, Валентин Сорокин напишет «Монолог гусляра», то некоторые смыслы стихотворения он, по нашему мнению, адресует «компетентным читателям». Строки о личном бесстрашии, утверждение «Ни пред кем не робею, / Ничего не боюсь!» – можно прочесть как послание поэта репрессивным органам КГБ, которые так и не смогли его сломать, не смогли заставить отказаться от национальных смыслов в пользу «управляемого творчества». И если в стихотворении «Я русский» с читателем говорит «человек из народа» («Голодный, непричесанный, босой…»), то в «Монологе гусляра» защитник Руси – это «местью венчанный князь», правнук Бояна, идущий на врага, как «Евпатий на хана». Воинский путь героя уже осенён славой («Так трубите же славу / Надо мной, журавли»), но она досталась ему в тяжких сражениях: «Я в крови, а не в росах –  / От макушки до пят».

Таким образом, «Монолог гусляра» – это программное стихотворение, где поэт говорит о своём исключительном предназначении – быть эпическим певцом «Величавой Руси».

Этому мироощущению совершенно не способствовал «контекст эпохи». Со времен «оттепели», когда поэт начинает свой путь в литературе, героическое начало не востребовано ни критикой, ни обществом. Западная мысль второй половины ХХ века фактически отказывает героизму в реальном бытии. Диссиденствующая интеллигенция, которая являлась неформальным «законодателем мод» в культуре, так же отрицала героику, считая её выражением пошлости советского времени. Официальная государственная культура приветствовала и поощряла только конъюнктурную советскую героику («Коммунисты, вперёд!» А. Межирова, «Сентиментальный марш» Б. Окуджавы, где воспевались «комиссары в пыльных шлемах» и пр.). Что же касается российской истории до 1917 года, то она была «отделена» в общественном сознании от «новой эры», которая началась с прихода к власти большевиков. Из прошлого советская идеология и пропаганда произвольно выбирала героические символы (Александр Невский, Михаил Кутузов, адмирал Ушаков), которые эксплуатировала в своих нуждах в зависимости от текущих задач. Непрерывность русской истории, русского бытия, русского православия насильственно и целенаправленно разрушались в течение нескольких десятилетий, и нужен был большой природный талант, чтобы осмыслить эту трагическую разорванность, подняться над ней и соединить её в поэтическом слове. Валентин Сорокин смог это сделать. (Позднее он развернул идеи процитированных нами стихотворений в поэмах «Евпатий Коловрат», «Дмитрий Донской», «Красный волгарь», «Ляхи», «Бессмертный маршал»  и др.)

Глядя на построенный дом внешний наблюдатель часто любуется декоративными деталями – кружевами наличников, резным палисадником, белёными стенами и пр. Мало кто при этом видит основу – работу каменщиков, выложивших фундамент, или плотников, ставивших сруб. Точно так же и «оценщики поэзии» – увлеченные «кружевами» (лирикой), они мало уделяют внимание эпическим стихам, находя их пафос тяжеловесным и слишком серьёзным. Но отсутствие живого героического духа в поэтической картине времени – симптом серьезного нездоровья народной души. (Валентин Сорокин хорошо это понимал: «И –  проклят тот, / Кто жуткий день вчерашний / Упрячет в омузеенный гранит, / Кто русский дух / И русское бесстрашье / Не приумножит и не сохранит...» [Сорокин 2015: 145]).

Без героического начала народ перестаёт быть хозяином своей судьбы и творцом своей истории. Творчество Валентина Сорокина, на наш взгляд, нуждается в переосмыслении и новом прочтении.

ЛИТЕРАТУРА

Вдовин А.И. Русские в ХХ веке. Трагедии и триумфы великого народа. М.: Вече, 2013. –  624 стр.

Дмитриев Л. А. Боян // Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: В 5 т. – СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. Т. 1. А–В. – 1995. – С. 147–153. [электронный ресурс] URL.: http://feb-web.ru/feb/slovenc/es/es1/es1-1471.htm (дата обращения 12.05.2015).

Калугин О. «Я утверждаю: 90 процентов советской интеллигенции работали на органы Госбезопасности». // Эхо России. Общественно-политический журнал. – 16 мая 2013. [электронный ресурс] URL.: http://ehorussia.com/new/node/7718 (дата обращения 12.05.2015).

Минералов Ю.И. История русской литературы: 90-е годы XX века: учебное пособие. М., Владос, 2004. – 224 с.

Петелин В.В. История русской литературы второй половины XX века. Том II. 1953-1993. М.: Центрполиграф, 2013. – 1680 с .

Сорокин В.В. Лирика: Стихотворения и поэмы. / Вс. ст. Б. Примерова. М., 1979. – 400 с.

Сорокин В.В. Обида и боль. Очерки, М., Лотос, 2002. – 456 с.

Сорокин В.В. Купола Кремля. Стихотворения, поэма. М., У Никитских ворот, 2015. –  148 стр.

Страхов Н.Н. Борьба с Западом. М.: Институт русской цивилизации, 2010. –  576 стр.

Сычева Л.А. Как КГБ «ломал» людей. // МОЛОКО, № 12, 2013. [электронный ресурс] URL.: http://moloko.ruspole.info/node/4880 (дата обращения 12.05.2015).

Л. А. Сычева

L.A. Sycheva

Славянство – Форум славянских культур (Москва)

Slavs – Forum of Slavic Cultures (Moscow)

--

Славянские чтенияВпервые опубликовано в сборнике СЛАВЯНСКИЕ ЧТЕНИЯ

Материалы Всероссийской научно-практической конференции: в 2 частях. Отв. ред. Т.П. Рогожникова. - Том. Выпуск XVII, Часть 1. 2015 - Год литературы в России. Число страниц: 214. ББК: 83л0С471     УДК: 82.09 ISBN: 978-5-7779-1909-0

Издательство: Омский государственный университет им. Ф.М. Достоевского (Омск)

АННОТАЦИЯ:

        

Сборник продолжает серию книг, созданных по материалам «Славянских чтений» - ежегодных конференций с гуманитарной проблематикой. В первой части настоящего выпуска представлены доклады омских участников конференции и статьи исследователей из других городов России, посвященные истории русского языка и литературы и их современному состоянию. Для лингвистов, литературоведов, историков, культурологов и широкого круга читателей, интересующихся проблемами русской филологии.

Collection is continuing the series of books, written on the materials of Slavonic Readings, the annual conference with humanitarian issues. Besides of the reports of the Omsk region participants, this collection includes the articles from the authors of the other regions of Russia. The Collection deals mostly with the problems of the history of Slavonic written literature and its present condition. The Collection is addressed to linguists, literary critics, historians, culturology specialists and a wider range of readers, who is interested in the Russian philology.

Все публикации